Сергей Колмановский – российский композитор, член Союза композиторов. Работает в области симфонической, оперной и камерной музыки, выступает с концертами и музыковедческими докладами, печатается как журналист. Член правления ортодоксальной еврейской общины Ганновера.
Сергей давно живет за пределами России, иногда навещая родные пенаты. Поэтому, поводов для интервью и тем для разговора, у нас с ним накопилось немало
Где прошло ваше детство?
Мои детство и юность были такими же, как у всех музыкантов, которые с молодых ногтей определили для себя профессию. Музыкальная школа, музыкальное училище, московская государственная консерватория им. П. И. Чайковского. И самые яркие впечатления связаны тоже с музыкой, с которой знакомил меня отец – известный композитор Эдуард Колмановский. Не все, из того, что он показывал, я мог в полной мере воспринять и почувствовать, но врезалось в память выражение его глаз, которые просто сияли гордостью за человечество, когда он играл, скажем, Чайковского или Бетховена. Моя мама – Тамара Майзель, была доцентом кафедры иностранных языков Института физкультуры. Она очень любила свой предмет, защитила кандидатскую диссертацию, что помогло папе уйти с поста музыкального редактора Всесоюзного радио и целиком посвятить себя творчеству. И когда он преуспел, мама продолжала работать, хотя в этом уже не было никакой финансовой необходимости. До конца своей короткой жизни (мама очень рано погибла в автомобильной катастрофе) она разрывалась между своей работой, делами отца, в которых она была ему верной и толковой помощницей, детьми и домом.
Как пришло осознание вашего еврейства?
Как и всякого еврейского ребенка, меня били во дворе и в школе. Я не помню, когда осознал свою национальность, но отчетливо вспоминаю ощущение шока, когда друг нашей семьи, композитор Марк Мильман почему-то рассказал мне, хоть и под большим секретом, что эта национальность означает в СССР. Мне было 12 лет. Но, честно говоря, государственный антисемитизм меня всерьез не коснулся, может быть, потому, что я был сыном очень известного композитора.
Почему же решились на эмиграцию?
Я эмигрировал не от антисемитизма. Евреи с ярко выраженным национальным сознанием репатриируются в Израиль, а никак не в Германию, куда поехал я. Решение уехать – возникло у меня очень давно. Я просто не хотел, чтобы мои дочери потратили свою жизнь на стояние в очередях за куском сыра. Но эмигрировать на общих основаниях я боялся. Статус беженца – очень высок. Но положение соискателя этого звания – невыносимо. Дело рассматривается по полтора года, и в это время соискатель лишен вида на жительство, права на работу и практически на передвижение.
Репатриация в Израиль или эмиграция в Америку – это получение всех этих благ евреями уже в России, в посольстве. Но для Америки я недостаточно динамичен. Для такого крутого капитализма я был слишком изнежен своим родством. А в Израиле я никак бы не нашел тропку к музыкальной культуре. Да и отцу навредить боялся. Как только началась еврейская эмиграция в Германию с такими же преимуществами, как в Израиль или Америку, я тут же поднялся. Это было уже перестроечное время, я надеялся, и не напрасно, что на отце отыгрываться не будут – и действительно вскоре после моей эмиграции он получил звание Народного Артиста СССР.
И климат, и музыкальная культура Германии – мне очень близки. Собственно здесь зародилась мировая классика – Бах, Бетховен, Моцарт и далее огромный список подлинных гигантов этого искусства. Не последнее дело – километровая близость к Родине. Требовалось лишь 3 часа полета, чтобы навестить отца. Наконец, немецкая интеллигенция родственна нам по духу, ведь над их страной в свое время также надругались, дорвавшиеся до власти, негодяи.
С какими трудностями пришлось с толкнуться в чужой стране?
Не буду касаться общих для всех эмигрантов трудностей адаптации, остановлюсь на своих личных. Ведь человек живет не столько в стране, сколько в кругу людей, связанных с ним общими интересами и представлениями. На Родине, этот круг был достаточно широк. Когда же я в Берлине, за неимением жилья поселился на первое время в лагере для перемещенных лиц, мне пришлось столкнуться с огромным количеством соотечественников, в сторону которых я бы на Родине и не повернул голову. Их интересы не простирались дальше колбасы, лексикон Эллочки-людоедочки. И вот тут во мне проснулось национальное самосознание. Стало стыдно и больно за своих соплеменников. Ведь программируя эту эмиграцию, немцы хотели возродить еврейство в Германии. Но я решил, что хоть сам-то поинтересуюсь, наконец, всерьёз, что такое еврей и еврейская тематика в музыке, которую я до сих пор последовательно разрабатываю. Бернард Маламуд пишет: «Если забудешь, что ты еврей, гой рано или поздно напомнит тебе об этом».
Мне же, почти не думавшему на эту тему, напомнили о моей национальности соплеменники. Такой вот парадокс.
Немецкий язык не стал помехой?
Язык, конечно же, одна из самых острых проблем эмиграции. Я очень долго и упорно учил немецкий язык, который нужен мне, как воздух – я сочиняю музыку на стихи немецких поэтов, веду свои концерты по-немецки. Мне удалось, овладев им, не забыть и английский, которому я обязан усилиями своей мамы. Это важно, поскольку я живу в открытом мире. Однако мне так и не удалось почувствовать обаяние немецкой поэзии. Думаю, это отчасти связано с высокой культурой перевода в СССР – ведь этим занимались гонимые поэты, которых можно назвать великими – достаточно упомянуть Пастернака. И вот стихи моего любимого Рильке в оригинале я воспринимаю как не очень удачный перевод с русского.
Как сложилась творческая жизнь в Германии?
Мною созданы две клейзмер группы: «Арпеджиато» и «Клезмер-трио». Обе исполняют большое количество моих сочинений и обработок еврейских песен. Первой я руковожу, как дирижер, играю на рояле, нас первое время финансово поддерживал центральный совет евреев Германии.
Сейчас я уже управляю коллективом самостоятельно, мы выступали в Берлине, Потсдаме, Ганновере, Касселе, Любеке, Ростоке, Халле и многих других городах Германии. «Клейзмер-трио» только начинает свой путь – первый концерт в Ганновере прошел 12 февраля. В этом городе я живу. Надо признаться, он довольно провинциальный, но очень уютный, спокойный, что меня, в моей не по годам бурной жизни, вполне устраивает.
Удается сохранять привязанность к еврейским корням?
Я принадлежу к ортодоксальной еврейской общине, 8 лет был членом ее правления. Всего в городе 4 общины: ортодоксальная, либеральная, Любавичи и община бухарских евреев. Кроме того, существует земельное объединение еврейских общин, поскольку Ганновер – столица земли Нижняя Саксония. Проблемы тут, как и по всей Германии – еврейские общины являются в первую очередь русскими клубами, что вызывает естественное недоумение немецкой общественности. Но вот разногласия между различными общинами мне представляются надуманными. Очевидно, тут кроется неизбывное в евреях желание -дискуссировать и «все подвергать сомнению». Как говорится, два еврея – три мнения…
Где помимо Германии можно услышать ваше творчества?
Я гастролирую преимущественно в Германии (только один раз удалось проехать с концертами по Швейцарии), но моя музыка исполняется и за ее пределами – в Белоруссии, Украине, но больше всего, конечно, в России, где в разных городах идут мои мюзиклы и исполняются крупные симфонические сочинения.
Я также много занимаюсь пропагандой творчества отца, устраиваю вечера его памяти в России, Белоруссии, Израиле, Америке, Украине. Мне пришлось съездить в Белоруссию, чтобы добиться возведения мемориальной доски в Могилеве, где отец родился. Но особенно трудно было сделать тоже самое в Москве. Нашлись люди, причем в ближайшем окружении отца, очевидно зараженные всеобщей безответственностью, которые уверили меня в полной невозможности этого начинания, и я поверил этому в силу своей отдаленности от места действия. Случай помог мне избавиться от этого заблуждения, доска уже висит и в Москве, на доме, где отец прожил без малого сорок лет.
Откуда берете вдохновение?
Я считаю главной своей задачей – не зацикливаться на профессионализме, не становиться «ученым тараканом». Я счастлив тем, что пока еще способен воспринимать чужую музыку с непосредственным волнением слушателя, не проверяя «гармонию алгеброй», хотя и изучение музыкальных новшеств – не последнее дело для меня. А вот ждать вдохновения – это для любителя. Профессионалу, часто связанному со сдачей музыки, скажем, для кино, в срок, определяемый словом «вчера», приходится с утра до вечера искать, создавать свою мелодию из воздуха.
Ваши дети продолжают семейные музыкальные традиции?
Моя жена Татьяна – пианистка. Старшая дочь живет в Берлине и занимается сайтами для театров и музеев. Младшая живет в Ганновере, она – певица и хоровой дирижер. У нас с женой, в общей сложности, восемь внуков, от 4-х до 17-и лет. Как и все дети в Германии, они учатся играть на двух инструментах, но по-настоящему тревожных симптомов пока не обнаруживают. Очень хотелось бы пожелать им более спокойных профессий. Человек должен работать, чтобы жить, а не жить, чтобы работать, как я, например.
Чем сейчас планируете порадовать поклонников?
Мои творческие планы сосредоточены на выпуске программы с «Клейзмер-трио», идут последние напряженные репетиции. А мечтаю я о том, чтобы кто-нибудь добавил мне в каждые сутки, ну хоть еще часок.
Автор: Яна Любарская
С удовольствием прочитал статью о прекрасном, потомственном композиторе, Сергее Колмановском, творчесво которого знаю не по наслышке. Спасибо редакции журнала и Яне Любарской!
Для меня С. Колмановский , это российский композитор по классической школе и человек, которому не надо напоминать о корнях национальных, композитор , который с равным успехом сочиняет разножанровую музыку, в постоянном стремлении найти верный путь к своему Слушателю, благодарной зрительской аудитории.
Живи , Сергей Эдуардович, чтобы работать много лет , радуй нас результатами своего очень узнаваемого, со своим лицом творчества. Не это ли одна из главных задач художника?